О понятии «греха» в язычестве

#ЛИЧНОЕ_МНЕНИЕ_СНЯ

Любопытную тему Максим Сухарев поднял в СНЯ: https://vk.com/novoyazychestvo?w=wall-119055965_14748

Позволю себе прокомментировать. 

Левкиевская, конечно, явно передёргивает в своём примере: «В языческом же представлении о грехе личная воля вообще не играет роли. Здесь важно только одно: укладываются ли поступки человека (в том числе и его смерть) в рамки нормы или нет, даже если сам человек в этом не виноват. С точки зрения язычника, смерть в результате самоубийства и смерть в результате несчастного случая — это одинаково «неправильная» смерть, потому что и в том, и в другом случаях человек не прожил положенный ему срок жизни, а значит, не может перейти в иной мир и становится «заложным» покойником, опасным для живых». Заложный покойник в народной традиции — вовсе не обязательно грешник. Но вообще озвученное ей понимание «греха» в язычестве действительно имело место быть. Александр Алтунин привёл в комментариях прекрасный пример — греческий миф о царе Эдипе.

Проблема в том, что «язычество» — это очень растяжимое понятие — даже в рамках одной языческой религии могут сосуществовать взаимоисключающие представления, не говоря уж о религиях разных народов. В том числе и разные понимания греха:

Вот взять тех же греков. Ф.Ф. Зелинский пишет о них:
«В силу первоначального значения Аполлона как солнечного бога главным требованием аполлоновской религии стало требование чистоты (hagneia). Богу
ненавистно все пятнающее человека и через него — его, всякая скверна (miasma); скверной из скверн было убийство, затем прелюбодеяние и т.д. Мы не можем здесь начертать историю развития понятия скверны: берем ее в готовом виде.
Опасность же означенного уклонения состояла в том, что скверна могла пониматься независимо от умысла, как «самодовлеющая скверна»: оскверняет всякая пролитая кровь человека, даже пролитая невольно или в справедливой обороне; и не оскверняет самый злодейский замысел, неудавшийся по независящим от замыслившего обстоятельствам; оскверняет всякое
прикосновение к убийце, всякий разговор с ним и т.д., ибо скверна действует наподобие заразы.»

Собственно, как раз то, о чём пишет Максим и что видно в мифе об Эдипе. Теперь цитирую Зелинского далее:

«Развитие религии Аполлона в VII — VI вв. было эпохой борьбы, затянувшейся отчасти и в V веке; кончилась она победой нравственного принципа. Особенно содействовала этой победе пифагорейская школа пророков: удержав (гл. обр. по соображениям эсхатологического характера, о которых
речь впереди) вегетарианизм, она, впрочем, энергично и успешно боролась с внешним пониманием чистоты, с самодовлеющей скверной и ритуализмом. Приведу для примера ответ пророчицы Финтии — причем предупреждаю читателя, что греческое слово «муж» (anкr), как в высоком слоге у нас, означает также
«мужчина». Итак, когда ей задали важный для семейной религиозности женщин вопрос, через сколько времени «после мужа» женщина становится чистой —
пророчица ответила: «После своего — тотчас, после чужого — никогда».
В греческой трагедии V века еще чувствуются содрогания старой теории самодовлеющей скверны и ритуализма; но в IV в. нравственная точка зрения
восторжествовала. За очистительными обрядами было признано известное значение, каковое и принадлежит им по праву как могучему средству воздействия на чувство и настроение верующего; но первое место отводится душевной чистоте. Прекрасно выражает это отношение к делу эпиграмма дельфийской жрицы:

С чистой душою вступайте в святилище чистого бога,
Вод Касталийских струей члены омывши свои.
Капли одной, о паломник, достаточно добрым: злодей же
Всей Океана водой пятен не смоет с души.»

Ладно, можно сказать, что эллинская цивилизация — высокоразвитая, а славяне были «примитивными варварами». Так и у «примитивных варваров» такое тоже встречается. Вот что пишет Максим:

«с языческой точки зрения, грешный — это не тот, кто виноват перед богом, подобно ребенку перед родителем, а просто тот, кто неправильно себя ведет, живет (и умирает) не так, как следует. »

А вот что написано в Ригведе:

«Адитьи поддерживают (всё) движущееся (и) неподвижное.
(Они —) боги, пастухи всего мироздания,
С далеко простирающейся мыслью, охраняющие мир асуров,
Соблюдающие (вселенский) закон, наказывающие за вину».

«Не преследуй (нас) никогда за чье-(нибудь) колдовство, обманы,
Ни члена племени, нарушающего (закон), ни товарища!
Не (взыскивай), о Агни, за вину нечестного брата!
Да не испытаем мы силы действия друга-предателя!»

«К самому себе я обращаюсь ныне:
“Когда я стану близким Варуне?
Насладится ль безгневно он моею жертвой?
Когда же обрадуюсь я его милости?”

Вопрошаю себя о грехе своем, понять жажду, о Варуна,
Прихожу к умным, пытаю расспросами.
Все одно и то же говорят мудрецы:
“Ведь это Варуна на тебя же гневается”.»

«Если же, как это свойственно людям, о самый юный,
По неразумию мы допустили какую-нибудь ошибку в отношении тебя,
Сделай нас совсем безвинными перед Адити!
Отпусти нам грехи со всех сторон, о Агни!»

Обратите внимание — «безвинными перед Адити». И речь идёт вовсе не о том «грехе», о котором пишет Максим — «виноват / не виноват — получай, потому что ты — ответственный». Совсем напротив — автор приводимого ниже гимна Ригведы просит у Варуны прощения, ссылаясь на то, что грех им совершён не по своей воле:

«Отпусти же прегрешенья предков наших!
Отпусти и те, что сами мы сотворили!
Отпусти, Васиштху, о царь, как отпускают вора,
Укравшего скот, как теленка отпускают с привязи!

Не моя воля на то была, Варуна. Смутили меня
Хмельное питие, гнев, игральные кости, неразумие.
Совиновником старший был в преступлениях младшего.
Даже сон не мог злодеяния отвратить.»

Вот ещё пример:

«Если по неразумию мы совершили (грех) против божественного рода,
По слабости воли, когда возобладала человеческая суть,
О Савитар, среди богов и среди людей
Сделай ты нас тут безгрешными!»

Просящие у Савитара отпущения грехов упоминают отсутствие умысла («по неразумию») и даже слабость воли — очевидно, пытаясь оправдать себя перед ним таким образом.

Если же говорить конкретно о славянском язычестве — достоверно известно, что славяне-язычники своими богами клялись — и, следовательно, ждали от них кары за клятвопреступление. Есть этнографические данные о том, что Перун карает за неправильные поступки (кто-то может попробовать списать это представление на «христианское влияние» — но не стоит забывать о том, что идея карающего за грехи божества много древнее христианства, ничего специфически христианского в этом нет) — и, скорее всего, грех воспринимался как вина перед богом, то, за что на человека разгневался Перун. Что же касается вопроса о том, принимались ли во внимание намерения человека или же оценивался только сам поступок, мне вспоминается известная цитата Гельмольда:

«в отношении гостеприимства нет другого народа, более достойного уважения, чем славяне; принимать гостей они, как по уговору, готовы, так что нет необходимости просить у кого-нибудь гостеприимства. Ибо все, что получают они от земледелия, рыбной ловли или охоты, все это они предлагают в изобилии, и того они считают самым достойным, кто наиболее расточителен. Это стремление показать себя толкает многих из них на кражу и грабеж. Такого рода пороки считаются у них простительными или оправдываются гостеприимством. Следуя законам славянским, то, что ты ночью украдешь, завтра ты должен предложить гостям.»

Кража и даже грабёж, согласно славянским представлениям, могли быть оправданы _намерением_ предложить украденное гостю. Такое понимание греха явно отличается от того, о чём пишет Максим в своей заметке.

Автор — Мирослав Курганский.
блог автора в «Диаспоре» — https://framasphere.org/u/idolator

#ОСНОВЫ_ОСНОВ_НЯ #РАЗМЫШЛЕНИЯ_НЯ

Facebook Comments
Закладка Постоянная ссылка.